Гостевая книга
Семейная мозаика

Таня Глебовна НА ТРИБУНЕ SSA

13 апреля 2011 г.
ПИТЕР МОЛНАР рекомендует

Высокая комиссия проголосовала "за". В торжественный момент вручения Питеру положено по ритуалу рассказать, кто я и почему.
Приводим его речь и по-английски и по-русски. Правду говоря, переводить - боязно, потому что вся молодежь теперь лихо говорит по американски, и может уличить меня в неточном переводе, передержках и т.д. Но на "точный перевод" - нету сил. Поэтому назовем это "точной передачей смысла". Ведь главное - важней чем буквальное. а сказать о нем можно по-разному.

Harry Fielding Reid Medal Citation
for Tat’yana Glebovna Rautian

The Russian-American author Vladimir Nabokov allegedly once said: “Curiosity is insubordination in its purest form.” We have no evidence that he knew today’s Reid Medal recipient, Tat’yana Glebovna Rautian, or Tanya as most of us call her, but she typifies all elements of that aphorism.

Born in Leningrad and a teenager during its siege by Nazi Germany, Tanya went on to study physics at the University of Leningrad. She then moved with her new husband, Vitaly Ivanovich Khalturin, to Garm, Tajikistan to establish a seismograph, which grew into a network of them, while they reared their five daughters. As some of you know, her talents include choosing a remarkable husband.
[http://mazaika.msk.ru/img/8/7e757949_53.jpg align=left]
So, imagine a curious seismologist, with no access to, or even knowledge of, the Bulletin of the Seismological Society of America. What does she do in a setting, where household water has to be bucketed from an irrigation channel behind the house, and diapers are not even a concept? Everyone here would agree that to quantify our knowledge of local earthquake activity and risk, we first must decide how to quantify the sizes of earthquakes themselves. So, before giving birth to the last two of her five daughters, Tanya had devised her “energy scale,” or “Rautian’s K-scale,” which resembles Richter’s magnitude scale, but offered a direct measure of the energy radiated by an earthquake as seismic waves. Soviet seismologists promptly adopted her formalism for quantifying earthquakes, and she is sometimes called the “Charles Richter of the Soviet Union.”

Like Richter’s Magnitude, her K-scale bore witness to years of study of earthquakes at different distances and in different environments. As a by-product of that experience, according to Garm legend, she learned how to locate felt earthquakes in real time from the timing between P and S waves and the spectral characteristics of their audible signals.

Her curiosity reached beyond seismology. Folks in Garm raised much of their food. Curious about what is innate, and what is learned, she switched the eggs laid by a duck and by a young hen. The hen showed no surprise when infant ducklings hatched beneath her, until they dove into a pool along the irrigation channel, but the hen soon adapted, wading knee deep to oversee swimming lessons. Frustration, if not dismay, came the following year, when her newly hatched chicks wanted no part of a swim. Such experiments continued for a few years, until earthquakes and seismograms offered too many questions
As seismologists in the west gradually developed digital recording, Tanya gained access to remarkable analogue data. A collection of seismometers, sensitive to different periods, sent signals that were band-pass filtered to allow optical recording of a set of simultaneous wavelets centered at different periods: a continuously recorded spectrum of the ground motion. With these data, she and Khalturin first attacked the seismic coda, and in 1978 they published a paper in the BSSA that had Kei Aki nearly dancing in the hallways at MIT. In the early 1980s, during an informal conversation with Scott Phillips when he was a student, Aki told him: “There are many good scientists in the Soviet Union, and the best is Tanya Rautian. Please get to know her work.”

The seismic source attracted Tanya’s curiosity most, in particular the spectral content of both body waves and the coda. She found that despite many exceptions, the amplitude spectrum could be treated as three segments separated by two corner frequencies. The low-frequency part, of course, scaled to the seismic moment, and the lower corner frequency scaled to dimensions of the entire rupture. Her higher corner frequency, however, showed no relationship to the size of the earthquake, whether measured with the moment, her K, or the value of the lower corner frequency. She interpreted it in terms of small regions of localized stress accumulation where the rupture nucleated or broke through barriers.

In the early 1990s she brought this experience to the United States, and with Khalturin, Paul Richards, and others, she applied it to the problem of discriminating earthquakes from nuclear explosions.

For periods, Tanya served as Vice-Chief of the Complex Seismological Expedition in Garm and as the Vice Director of the Tajik Institute of Seismology and Earthquake Engineering in Dushanbe, tasks that would have challenged anyone in the Soviet Union’s hierarchical system, especially a woman. She managed her tasks, almost surely, because of her commitment to avoiding deception and to standing up for human rights. That commitment reached its nadir in 1991 shortly after Boris Yeltsin stood on tanks in Red Square to prevent a coup d’état. She wrote a letter to Yeltsin and other leaders in Moscow and gathered signatures to it. It began: “The staff of the Seismological Expedition of Institute of Physics of the Earth of the USSR Academy of Sciences that is conducting research in the territory of Tajikistan is deeply offended by the unlawful actions of the self-proclaimed ‘State Committee of the State of Emergency…’” and it continued in the same no-nonsense tone. Needless to say, this act of insubordination would have cost her more than the Reid Medal, if that “State Committee” had gained power.

Conversations with Tanya invariably consist more of questions than opinions. She looks more for doors to scientific inquiry that can be opened, than to drawers of them that can be shut. She epitomizes how seismology benefits when curiosity does not become subordinate to ideology or to wisdom received uncritically, but remains pure.

Peter Molnar
Department of Geological Sciences
Cooperative Institute for Research in Environmental Sciences (CIRES)
University of Colorado at Boulder
Boulder, Colorado 80309-0399

Рекомендация Питера Молнара Тане Раутиан
для получения медали Сейсмологического об-ва Америки им. Рида (произносится Рид а не Рейд)

Говорят, что русско-американский писатель Владимир Набоков когда-то сказал: «Любопытство - это непокорность в самом чистом виде». У нас никаких нет никаких свидетельств, что он знал Татьяну Глебовну Раутиан, которая сегодня получает Медаль Reid, или Таню, как большинство из нас называет ее. Но она воплощает этот афоризм в полной мере.

Таня родилась в Ленинграде, войну с нацистской Германией пережила подростком, изучала физику в Ленинградском Университете. Выйдя замуж за Виталия Ивановича Халтурина, она уехала с ним в Гарм (Таджикистан), чтобы основать там сейсмическую станцию. Вскоре станция превратилась в сеть сейсмических станций, а они в то это время еще и растили своих пятерых дочерей. Некоторые из Вас знают, что талант Тани заключался также и в том, что она выбрала замечательного мужа.

Итак, вообразите себе любознательного сейсмолога, у которого нет доступа к Бюллетеню Американского Сейсмологического Общества и который даже не знает о существовании такового. Как она с этим всем управляется, если воду для домашних нужд приходится черпать из арыка около дома, a понятие памперсов даже не существует?

Каждый из здесь присутствущих согласится: для того, чтобы описать количественно то, что мы знаем о сейсмической активности и риске землетрясений в какой-либо местности, мы сначала должны решить, как выразить численно силу этого землетрясения. Поэтому еще лет за пять до рождения последних двух из своих пяти дочерей Таня изобрела «энергетическую шкалу» или «K-шкалу Раутиан», которая напоминает шкалу Рихтера, но представляет собой меру энергии, особожденной в ходе землетрясения в виде сейсмических волн. Советские сейсмологи быстро приняли ее формализм для того, чтобы определять силу землетрясений, а саму Таню иногда называют «Советским Чарльзом Рихтером». Как и шкала Рихтера, ее K-шкала уже 50 лет используется сейсмическими службами. Значение К определено и опубликовано в региональных каталогах практически для всех землетрясений.

Согласно гармской легенде, она могла определять местонахождение ощутимых землетрясений «на слух»: по разнице времени прихода P- и S-волн и спектральным характеристикам гула.

Ее научное любопытство выходило далеко за рамки сейсмологии. Жители Гарма, чтобы прокормить семью, жили тогда настоящим «натуральным хозяйством». Заинтересовавшись вопросом о том, что является врожденным, а что приобретенным, Таня подложила курице утиные яйца. Когда из яиц вылупились утята, курица не выказала никакого удивления — до тех пор, пока утята не начали нырять в арык. Курица смирилась с этим и скоро приспособилась бродить по колено в воде, чтобы наблюдать за уроками плавания и ловлей головастиков. Ей пришлось поволноваться в следующем году, когда ее свежевылупившиеся цыплята никак не хотели плавать. Такие эксперименты продолжались в течение нескольких лет, пока землетрясения и сейсмограммы нe начали предлагать ей слишком много вопросов и не потребовали ее полного внимания.

Пока сейсмологи на Западе постепенно развивали цифровую регистрацию, Таня собрала огромную коллекцию замечательных аналоговых данных – по записям аппаратурой ЧИСС системы Запольского. Сигнал с сейсмометра пропускался через набор аналоговых полосовых фильтров. На фотобумагу параллельно записывались колебания со всех фильтров. Таким образом – в режиме текущего времени - было получено описание частотного состава колебаний почвы при землетрясении и его непрерывное изменение во времени - от первого вступления и до конца, включая самые поздние колебания – сейсмическую коду.

С этими данными, она и Виталий Халтурин сначала взялись за проблему сейсмической коды. В 1978 году они опубликовали статью в Бюллетене Американского Сейсмологического Общества (BSSA), которая заставила Кей Аки чуть ли не плясать от радости в фойе Массачусетского технологического института (MIТ). В начале 1980-ых Аки говорил Скотту Филлипсу, который тогда был студентом: «В Советском Союзе есть много хороших ученых, и лучшая - Таня Раутиан. Пожалуйста, познакомьтесь с ее работой».

Наибольший интерес у Тани вызвало изучение спектров объемных волн и коды. Она обнаружила, что у большинства землетрясений, в амплитудном спектре можно выделить не два, как считалось – а три сегмента , разделенные двумя угловыми частотами. Низкочастотная часть соответствует сейсмическому моменту, а ограничивающая ее угловая частота - определется размером всего разрыва. Вторая угловая частота оказалась соответствующей продолжительности короткого высокочастотного импульса в самом начале колебаний. Таня объяснила его тем, что разрыв зарождается как разрушение барьера, малой области с высоким напряжением. Разрыв барьера является как бы спусковым крючком, триггером, для распространения движения на весь большой разрыв.

В начале 1990-ых она вместе с Халтуриным, Полом Ричардсом и другими перенесла свой спектральный метод в Соединенные Штаты и применила его к проблеме изучения колебаний, порожденных ядерными взрывами.

В течение ряда лет Таня работала как замначальника Комплексной сейсмологической экспедиции в Гарме, как заместитель директора Таджикского института сейсмологии и сейсмостойкого строительства в Душанбе, выполняя задачи, которые не каждому по плечу в иерархической системе Советского Союза, особенно женщине. Почти всегда она справлялась со своими задачами благодаря своему стремлению избегать обмана и защищать права человека.

Это стремление достигло своей высшей точки в 1991 году, когда Ельцин стоял на танке около Белого дома в Москве, чтобы предотвратить государственный переворот. Таня написала письмо Ельцину и другим лидерам в Москве и собрала подписи под ним. В письме было написано: «Коллектив Комлексной сейсмологической экспедиции Института Физики Земли Академии Наук СССР, проводящий исследования на территории Таджикистана, глубоко возмущен незаконными действиями самозванного «Государственного комитета по чрезвычайному положению» (ГКЧП), смещением президента страны М.С.Горбачева, вводом войск в Москву и столицы некоторых суверенных республик, начавшимся в Риге кровопролитием. Мы испытываем глубокий стыд за то, что такие действия оказались возможными в нашей стране. Мы не признаем преступную хунту Янаева». И далее в таком же серьезном тоне. Само собой разумеется, за этот акт неповиновения она заслужила бы нечто более, чем медаль Рида, если бы ГКЧП захватил власть.

Беседы с Таней неизменно состоят больше из вопросов чем из утверждений. В науке она ищет скорее двери, которые хочется открыть, чем ящики, которые можно и закрыть. Она является воплощением того, как выигрывает сейсмология, если любознательность не подчиняется идеологии или некритически воспринятой мудрости, а остается чистой.

Питер Молнар
Отдел Геологических Наук
Объединенный Институт Экологических Исследований (CIRES)
Университет Колорадо, Боулдер .

Фотография середины 1950-ых годов в Гарме.
Таня Раутиан сверяет сигнал точного времени по радио с хронометром, который посылает минутные марки на сейсмограммы.


Это не просто - сказать ответную речь на трибуне зала вполне аэрофлотского размера, набитого сотнями коллег-сейсмологов.
Конечно, виновницу торжества так и тянуло объяснить всем присутствующим, что такое К, что такое ЧИСС, что такое спектр. Эти попытки были строго отвергнуты комиссией, состоящей из Питера Молнара. "Это не семинар!"

Я написала другую речь - она была признана идеологически - замечательной. Но нуждалась в "полировке". После нескольких качаний туда-сюда в смысле улучшения грамматики/стилистики с размываним смысла, и наоборот, пришли к консенсусу - уже времени нет на изыски.

Третья проверка - на произношение. Таня Глебовна была всегда уверена, что её английское произношение вполне понятное, четкое и сама она себя понимает вполне. Правда, когда говорят "настоящие" американцы - Ира и Глеб, то Таня Глебовна вынуждена считать именно полную неразборчивость речи и неузнаваемость слов - признаком хорошего произношения и правильной грамматики.

Так и получилось. Ей самой разрешили прочесть только первый и последний абзац - ну, все эти "спасибо" и "как это замечательно". А вот информативную часть - читал Глеб.

Переводить обратно на русский пришлось самой Глебовне. А это не просто. Потому что хочется сказать то, что хотелось с самого начала. А окончательный текст в результате полировки и усталости механизма сопротивления как-то ушел немного в сторону. Поэтому те молодые и вредные, которые захотят прочитать оба варианта, увидят разночтения.
Но в конце концов, это же моя речь - как хочу так и перевожу.

Dear President Christa von Hillebrandt-Andrade, colleagues, and friends!

It is so amazing to stand here before you to receive the Reid Medal. I feel that Vitaly Khalturin, my dear late husband, friend, and collaborator, stands here next to me. We lived and worked together for more than half a century. He would be so happy today.

Both of my parents were scientists. As a child listening to their stories, it seemed that curiosity was the essential ingredient of scientific work.

I recall that when I was 6 my father explained the idea of positive and negative numbers, the Earth as a sphere, Archimedes’ Principle, color vision, and the endlessness of Space.

When I was about 13, my mother explained some details of her work. In particular, some puzzling contradictions in her data. I’ve learned that those contradictions are the key to solving problems on a deep level. At this point I lost interest in mystery novels. Scientific mysteries seemed to be so much more interesting.

Later I read an intriguing book about nuclear fusion inside the Sun. I decided to study nuclear physics at the University in 1948. Soon, however, I realized that being a nuclear scientist meant working on a Big Bomb. I did not like the idea and did not want to work on it.

While university education was free in USSR, we were not free to choose our work. I was about to be sent to East Siberia as an employee of the KGB. At that critical moment, Vitaly appeared in my life. We married. He said: “KGB? No way! I know the best place in the world – it is Garm in Tajikistan. He conducted lengthy negotiations on my behalf, and finally I was released.

From cold, windy, wet Leningrad with its flat-as-a-table relief, I moved to a fantastic mountainous country, with 350 sunny days per year. There was no running water, no electricity, no washing machines, no traffic, no theaters, no libraries, no professors, but there were earthquakes! And earthquakes were not only something on photographic paper, but tremors and sometimes a good shaking. I liked it!

I knew almost nothing about seismology at that time. My mother used to say: “If you have a good general education in physics – you can do research in any science related to physics.” At first my job was mostly traditional: developing methods for data processing. At this point we were not ready to study earthquakes as physical processes.

In 1954 Garm has evolved from a seismic station into a Seismological Center. Famous seismologists from Moscow started visiting us. One of them, Vladimir Keilis-Borok, asked: “At the very moment, when a rupture starts, does the earthquake know whether it will be large or small?” My inner voice pushed me to answer: “Yes!” As I remember, his opinion was closer to “No.” But that question (“What does an earthquake know about itself?”) quietly lingered in my mind like a lighthouse.

"The Berlin Wall” collapsed in Garm in 1971. We met and briefly talked with a few American scientists. Lynn Sykes told us about plate tectonics, about which we knew nothing. We discussed our study of the coda with Kei Aki.

Frank Press was specially informed about all of our work in Garm. I remember this scene, which was very emotional for me at that time: Frank Press sat in the center of the room, his foot on his knee. All the walls were covered with posters. I moved slowly from one poster to another explaining by my (far from the best) English. Press was rotating along. Igor Nersesov silently listened trying to sense Press’s opinion. It was followed by a few days of one-on-one discussions between Nersesov and Press. All of us in Garm had a premonition of something important brewing behind the scenes.

Soon we began regular work with Americans. More than just new professional contacts, we came to understand and appreciate each other’s culture and way of thinking.

My work in Garm could not have been possible without the “band pass filtered instrumentation” developed by Konstantin Zapolsky. Each earthquake was no longer just a name and address, but became something more, a description of physical process, promising something, still uncertain, but ultimately important. Zapolsky invented this instrument in the late 1940s, but only in 1970s did Vitaly create a controlled system of observation that exploited it. Eventually we obtained a huge collection of seismograms. They became the basis of my most favorite study: of source spectra and source parameters of earthquakes. It led to my understanding of the distribution of cracks and fault sizes, and of stress and strength of them in a fragmented crust. It took 20 years for Zapolsky’s instrument to provide an abundance of data sufficient to reveal earthquakes’ secrets. I am now sure that “an earthquake knows from the very beginning what it will be.”

For 40 years I lived and worked in the Seismological Center in Garm. This Center was a creation of Igor Nersesov, the result of his work and his worries, the source of his happiness and his disappointments. He created wonderful conditions for life and work there. In Garm we never worried about writing proposals – that was his duty. I disagreed with Nersesov about earthquake prediction, and I avoided working on it. Even though he was not happy about this, he tolerated my independent style.

The analog photographic-paper seismograms collected during 40 years of work unfortunately burned in the flames of civil war in Tajikistan from 1992 to 1997, but all my favorite earthquakes, their spectra, all the questions and answers, doubts and riddles are still spinning in my head.

Then, thanks to Paul Richards, Vitaly and I had the opportunity to live in America-the-beautiful and to work at Lamont for 11 years, from 1994 to 2005.

I am grateful to all the wonderful people mentioned earlier, my colleagues in Garm, and many others, who helped me to go my own direction and made life so good. I also thank my children and grandchildren, who had to spend their childhood in Garm’s wilderness, and allowed me to be more of a scientist than a regular mother, or grandmother. I hope they forgive me. My work has been my hobby, my pleasure, my lovely toy. I am lucky that I had the opportunity to discover unknowns, to be curious enough to see the beauty of science and to share it with friends. Thank you again for the great honor to stand before you today.

Tanya Rautian
2300 Middlefield Rd
Palo Alto CA 94301


Уважаемый Президент SSA, Christa von Hillebrandt-Andrade, дорогие друзья и коллеги.

Это удивительное событие в моей жизни. Я стою перед вами, получаю медаль Рида.
И чувствую рядом с собой Виталия Халтурина, моего любимого покойного мужа, друга и соратника. Он был бы так счастлив сегодня.

Оба мои родителя были учеными. Слушая их рассказы, я с детства поняла, что главное в научной работе – это любопытство.

Мне было лет 6, (а это – философский возраст!) когда отец рассказывал мне, что наша Земля — шар и как это увидеть, про положительные и отрицательные числа, о цветном зрении («каким видят мир пчелы?»), о законе Архимеда («почему поднимаются стратостаты?»), обсуждал со мной бесконечность Вселенной.

Когда мне было 13, моя мама рассказывала мне о своей работе, в частности - о поначалу непонятных, сбивающих с толку противоречиях между своими наблюдениями – и тем, что ожидалось. А потом оказывалось, что именно эти противоречия — ключ к решению проблемы на более глубоком уровне. У меня не было интереса к детективным историям с их загадками и приключениями. Научные загадки были гораздо интереснее.

Еще в школе я прочла захватывающую книгу «Солнечное вещество» - о ядерном синтезе на солнце. И в Университете, в 1948 году, решила изучать ядерную физику.

Однако, обнаружилось, что быть ядерным физиком – это значит работать для создания Большой Бомбы. И жить где-то в закрытом мире без права переписки. Ни того, ни другого мне совершенно не хотелось. И из ядерной физики я ушла, менять специальность в Университете было поздно.
В этот критический момент и возник в моей жизни Виталий Халтурин.

Хотя в СССР высшее образование было бесплатным, за него приходилось расплачиваться несвободой - мы не были свободны выбрать место работы. Нас должны были отправить в Восточную Сибирь для работы в системе КГБ. Он сказал: «КГБ? Ни за что! Самое лучшее место на земле — это Гарм в Таджикистане». Он приложил невероятные усилия, предпринял длительные переговоры. Это было почти безнадёжно. Но - ему удалось: КГБ разжал свою хватку! Нашу судьбу теперь решала Академии Наук.

И вот из холодного, сырого, ветреного Лениграда, с его плоским, как стол рельефом, я оказалась в фантастической горной стране, где 350 дней в году светит солнце.

Там не было водопровода, электричества, стиральных машин, не было пробок на дорогах, театров, библиотек, профессоров, зато были землетрясения! И землетрясения были не просто чем-то, изображенным на фотобумаге, но настоящими толчками и сотрясениями. Это было просто замечательно!

В то время я почти ничего не знала о сейсмологии. Моя мама обычно говорила: «Если у тебя есть хорошее общее образование в физике, ты сможешь заниматься любой областью науки, связанной с физикой». Вначале моя работа была большей частью традиционной: совершенствование методов обработки данных. Тогда мы еще не были готовы изучать землетрясение как физический процесс.

В 1954 году Гармская сейсмостанция была превращена в научный центр - Комплексную сейсмологическую экспедицию. Известные ученые из Москвы стали посещать нас. Один из них, Владимир Кейлис-Борок, спросил: «В самый первый момент, когда разрыв только начинается, знает ли землетрясение — будет оно большим или маленьким?» Мой внутренний голос подтолкнул меня: «да!». Сам Кейлис-Борок был больше склонен ответить «нет». А этот вопрос («Что землетрясение знает о самом себе?») запал мне в голову, и остался там на многие годы, как некий маяк.

«Берлинская стена» пала в Гарме в 1971 году. Мы встретились и кратко пообщались с несколькими американскими учеными. Линн Сайкс рассказал нам о плитовой тектонике, о которой мы еще не знали. Мы обсуждали результаты наших исследований коды с Кей Аки.
Потом была специальная встреча с Франком Прессом. Я её хорошо помню, потому что для меня это был очень эмоциальный момент. Ведь Пресс был тогда Советником Президента Америки по науке.

Пресс сидел в центре комнаты на табуретке, одна нога – на коленке другой. Все стены увешаны постерами. Я медленно передвигаюсь от одного плаката к другому рассказывая ему (на моем ужасающемем английском) о всех наших работах по-очереди. Пресс поворачивается вслед за ходом рассказа. Нерсесов молча слушает, стараясь понять реакцию Пресса.

Потом у них был длинный (несколько дней) разговор. Все мы в Гарме ждали – что-то будет в результате этих переговоров один-на-один.

И действительно - вскоре мы начали регулярно работать с американцами. Это было нечто большее, чем просто профессиональные контакты — мы начинали понимать и ценить культуру и понятия о жизни друг друга. С тех прошло 40 лет, но уважительные и дружеские отношения остались такими же теплыми.

Моя любимая работа в Гарме была бы невозможной без частотно-избирательных приборов, разработанных Константином Запольским. Запольский изобрел свои приборы в конце 40-х годов, но только в 70-ые Виталий создал хорошо контролируемую систему наблюдений. Была собрана огромная коллекция сейсмограмм. Они стали основой моих любимых исследований. Каждое землетрясение раньше имело только время, координаты, магнитуду. Благодаря возможностям аппаратуры Запольского удалось получить из этих записей нечто большее: численные значения параметров, необходимых для описания каждого землетрясения как элемента физического процесса.

Поначалу это было ещё неясным предвестником чего-то, крайне важного. Но потом очаговые спектры и очаговые параметры стали моим «сейсмологическим глазом». Они позволили увидеть, что земная кора фрагментирована, понять, как распределены в ней трещины и разломы, каковы на них значения напряжений и прочности, увидеть их огромное разннобразие. Понадобилось 20 лет работы с приборами Запольского, чтобы накопить данные, достаточно многочисленные, чтобы открыть тайну землетрясений. Теперь я уверена: землетрясение с самого начала «знает, каким оно будет».

В течение 40 лет я жила и работала в Гармской комплексной сейсмологической экспедиции. Этот научный центр был создан Игорем Нерсесовым, это результат труда и забот всей его жизни, источник его удач и разочарований, его «любимое строптивое дитя». Он создал там замечательные условия для жизни и работы. В Гарме мы никогда не заботились о «proposals» - это была его дело. Я, бывало, не соглашалась с Нерсесовым, например, в вопросах прогноза землетрясений и всячески избегала работать в этом направлении. Конечно же, он был недоволен. Но все же терпел эту мою независимсть. Я благодарна ему за это.

Аналоговые сейсмограммы на фото-бумаге, которые накопились в течение десятков лет работы многих сорудников КСЭ, к сожалению, буквально сгорели в огне гражданской войны в Таджикистане, в 1992-1997 годах. Но все мои любимые землетрясения, их спектры, все вопросы и ответы, споры и загадки, до сих пор крутятся у меня в голове.

Гарм умер. Но благодаря Полу Ричардсу, мы с Виталием имели cчастливую возможность не только жить в прекрасной стране Америке, но в течение 11 лет, с 1994 по 2005 год работать в Ламонте, этом «Гарме» Колумбийского Универсиста.

Я благодарна всем замечательным людям, о которых я говорила сегодня, моим гармским коллегам, и всем остальным, которые помогали мне идти моим собственным путем в науке и делали жизнь прекрасной и удивительной. Я также благодарю своих детей и внуков, которые проводили свое детство в Гарме, среди дикой природы и позволяли мне быть больше ученым, чем нормальной матерью и бабушкой. Надеюсь, они простили меня за это.

Моим хобби, удовольствием, любимой игрушкой была моя работа. Мне посчастливилось – я могла дать волю своему любопытству, насладиться прелестью научного поиска, заглядывая в неведомое и делясь этим с друзьями.

Спасибо еще раз за высокую честь — предстать сегодня перед вами.

Татьяна Раутиан,

Дорогая Татьяна Глебовна,

Я Вас очень хорошо помню. Моя Мама Петрова Юлия Сергеевна работала на Гармской сейсмостанции в начале 60-х годов. Я приезжала туда на школьные каникулы летом. Помню как мы играли в куклы с вашими девочками у вас дома, купались в бассейне, питались в нашей столовке, получали продукты, ходили в штольны. Если вы или ваши дочери помнят меня, черкните мне: olinka24@hotmail.com
Ольга, 05.02.2015

Добавить отзыв

Ваше имя:
Ваш email:
Ваш отзыв:
Введите число, изображенное на картинке:

Все отзывы

Последние отзывы:

(c) 2008-2012. Контактная информация